Шаманов Владимир анатольевич

Биография. Публикации. Дополнительные сведения.

"Новая газета" от 19 июня 2000 г.
Анна Политковская

Я - Шаманов

Война в Чечне перешла в стойкую затяжную партизанскую фазу. На десятилетия? Бог весть. Однако есть то, что уже слишком хорошо понятно: тысячи мужчин - от солдат до генералов - потихоньку возвращаются по домам и не находят среди нас долгожданного покоя. Им тяжело там, где не стреляют. Их, резко изменившихся, не узнают друзья и близкие, от них отшатываются, их побаиваются. Даже кидают в лицо: «А что ты умеешь, кроме как убивать?» Выходит, те, кто выжил на войне, должны уходить из жизни?Так как же устроятся среди нас воины-«чеченцы» новой волны? Как себя чувствует сейчас первый из них - генерал-лейтенант Владимир ШАМАНОВ, Герой России, бывший командующий Западной группировкой на Северном Кавказе, ныне командующий 58-й армией?

ДОСЬЕ. Шаманов Владимир Анатольевич, 43 года. Окончил Рязанское военно-воздушное командное училище им. В. Маргелова, Общевойсковую академию им. Фрунзе, Академию Генерального штаба. Служил в Пскове, Рязани, Молдавии, Азербайджане, Ульяновске, Новороссийске. В первую чеченскую войну был ранен. Сейчас - командующий 58-й армией Министерства обороны (штаб - во Владикавказе). Женат, имеет двоих детей - сына и дочь.

А также - два инфаркта. И язву. И хроническую бессонницу...

Можно заставить себя забыть все, до основания. Заставить умом и волей.

Но что потом? Сердце возьмет свое.

О генеральской «чеченской» паре, известной теперь всей стране, говорят так: «добрый Трошев» - «жестокий Шаманов». Вас это не обижает?

- Нет. Для меня это - похвала.

- А вы не задумывались о том, что, быть может, именно эта ваша непримиримость, стремление вести войну столь жестокими методами и перемалывает души солдат, делая невозможным их нормальное возвращение в мирную жизнь? Ведь то, чему они стали свидетелями в Чечне, - непереносимая ноша для 18-20-летних? Насколько вы, как командир, виноваты в том, что происходит сегодня с ними?

- Виновато прежде всего общество. При богатом опыте ведения боевых действий в так называемых локальных конфликтах - Ангола, Мозамбик, Эфиопия, Египет, Корея, Афганистан, «горячие точки» - в стране так и не создана стройная система психоневрологической реабилитации участвовавших в боях воинов. А я уверен: перейдя от экстремальных нагрузок к нормальной жизни, человек обязательно должен пройти адаптацию в специальных условиях под наблюдением врачей в реабилитационных центрах.

- А лично вам нужна такая реабилитация?

- Безусловно. Я такой же, как все. Хотел бы сказать, что перекладывать всю вину на командиров нельзя. Теми решениями, которые лично я принимал на войне, я стремился создать максимальные условия для сохранения жизней подчиненных и минимизации моральных нагрузок в боях. Иногда это было возможно - шли короткие боестолкновения. Но когда, например, началась операция «Охота на волков» (по выманиванию боевиков из Грозного), так это были восемь суток беспрерывных боев. Мне как командующему удавалось спать по тридцать-сорок минут, лишь на пятые-шестые сутки - по полтора-два часа. А у солдат и молодых офицеров - командиров среднего звена, до батальона включительно, не было и этого времени. Такое тяжело выдержать.

- Но речь не только о сильных физических нагрузках. Скорее о разгуле мародерства, о гибели безвинных мирных жителей... Уничтожая бандитов, вы уничтожали и просто людей?

- Все это слишком преувеличено СМИ.

- А трагедия селений Алхан-Юрт, Алды?

- В Алды не был - это зона не моей ответственности. Что же касается Алхан-Юрта, то это абсолютно ложная посылка. Были четыре комиссии, которые доказали и подтвердили: перед боями мы дали возможность выйти всему мирному населению. Причем «коридор» был не на один день, а на неделю.

- Но вы ведь знаете, что этими «коридорами» в Чечне далеко не все выходят из осаждаемых селений, да и не могут выйти... Люди боятся оставлять своих коров, дворы и т.д.

- Все комиссии подтвердили: в Алхан-Юрте огневое поражение наносилось только по тем точкам, которые мы выявили за неделю «коридора». Удары - по тем домам, в которых находились бандиты, и по фундаментам, где были созданы долговременные огневые сооружения.

- Но, кроме бандитов, там сидели и обычные люди? Вас это не мучило?

- Через неделю «коридора» это уже была их воля. Кстати, когда позже вскрыли могилы по требованию комиссий, в них оказалось всего 20 погибших. Из них 12 - бандиты. По остальным восьми через полтора месяца было также получено заключение прокуратуры - это люди, так или иначе связанные с бандитами.

- Что значит - «так или иначе были связаны с бандитами»? Жена боевика - кто она в вашей системе координат?

- Бандитка.

- Почему?

- Если она не бандитка, пусть уходит от него.

- Владимир Анатольевич, вы по-русски судите.

- А как же еще? Они живут в России.

- У них свои законы - она не может уйти.

- А если эти «свои» законы противоречат человеческой морали! Мы все хотим сделать чистыми руками! Не получится. И не будет никогда. Всегда добро должно иметь предел. Меня не устраивает теория: если тебя ударили по правой щеке, подставь левую. Если бандиты не понимают нашей морали, они должны быть уничтожены. Если человек заболел, пациенту делают больно, вырезая пораженную часть органа.

- Но родственников при этом не оперируют! Ребенок бандита - тоже бандит?

- Тоже. А как, скажите, различить жену и снайпершу? Вам хорошо тут, сидя в Москве, рассуждать - чистенько, уютно, - глядя «в ящик». А мне вот там...

- Вам не кажется, что солдаты далеко не всегда понимают это и даже не разделяют такой точки зрения? Потому позже и стреляются.

- Я таких солдат не знаю! У меня полное взаимопонимание с солдатами, ясные, видимые цели.

- Наверное, они вам об этом просто не говорят.

- Не знаю. Пятьдесят процентов своего служебного времени на войне я проводил в окопах. С солдатами. Поэтому сегодня меня называют окопным генералом. И это мое кредо - быть на переднем крае, знать реальную обстановку, настроения тех, кто рискует своей жизнью. В Западной группировке войск не было разрыва между командующим и солдатом, полное взаимопонимание, которым я горжусь. Я сужу об этом по следующим косвенным примерам: когда появлялся командующий или кто-то другой из комсостава, то подчиненные не убегали и не делали суровое выражение лица - они улыбались! А улыбку за деньги не купишь, тем более в тех условиях.

Что касается мародерства - оно, конечно, есть, и сейчас возбужден целый ряд уголовных дел. Но корни этого позорного явления не в самой армии, а в той обстановке, которую сегодня создают в ней контрактники. Вы знаете, что по контракту в армию идут люди, не нашедшие своего места в нормальной жизни, они отправляются на войну поправить свое материальное положение. В том числе и посредством мародерства.

- Много ли контрактников было у вас в подчинении на войне?

- В разное время их удельный вес составлял от 3 процентов в начальной стадии до 15.

- Не кажется ли вам, что профессионализация армии путем привлечения на службу контрактников - это неверный выбор?

- Безусловно. Вы не найдете ни одного офицера, который был бы против профессиональной армии. Но не надо нам такой, какую пытаемся создать сейчас. Контрактники имеют изначально ложные посылы. Они думают не о службе. Пьянство. Мародерство. Малый профессионализм. Элементарная человеческая лень - жизнь по принципу «лишь бы день прошел». А в это время механизм воинского коллектива движется, и нехватка одного винтика дорого обходится. Имея в потенциале как бы 100-процентный организм, в реальности он сужается до 50-70 процентов. Такая профессиональная армия мне лично не нужна.

- А какая нужна? У вас есть собственное представление?

- Я хочу получать, как американский генерал, - от 5 до 10 тысяч долларов. А я получаю 180 долларов.

- И вас это сильно трогает? Ведь вы, наверное, на полном гособеспечении - как командующий армией и Герой России? Вас кормят, лечат, возят…

- Кормят - где? В окопе. А в другое время я сам питаюсь, покупаю продукты.

- Но, наверное, как у Героя, у вас есть некоторые другие возможности? Наверное, квартира у вас отличная? И не в одном городе?

- Я до сих пор - бесквартирный генерал. У меня служебное жилье. Вдумайтесь, я - генерал-лейтенант, командующий 58-й армией - бесквартирный! С 93-го года.

Когда я учился в академии Генерального штаба в 1996-1998 годах, я в очередной раз почувствовал свою полнейшую ущербность. Нам месяцами не платили денежного содержания. А я уже был генералом! Мне было безумно стыдно перед семьей. Чтобы купить пачку сигарет, мы, слушатели одной группы, - три генерала и семь полковников, скидывались на пачку сигарет. Рядом были олковники и генералы, которые на своем транспорте занимались извозом по Москве.

- А почему вы этого не делали? Ради семьи?

- Я никого не осуждал, но себе этого позволить не могу. Исходя из убеждений. Я лучше буду землю есть, но... Генералы в этой стране были и до меня, и будут после - позорить погоны не надо. И если уж страна доверила мне их носить, то я не вправе, как бы мне ни было тяжело, превращаться в таксиста. Если же меня эта ущербность не устраивает, я должен подать рапорт и уйти в отставку. Вот тогда я волен поступать, как хочу. Я никогда не понимал тех людей в погонах, которые лезут в политику, пытаются что-то комментировать, чему-то учить - не по своей профессии. Хочешь все это делать - напиши рапорт, одень гражданский пиджак и чем хочешь, тем и занимайся. Но коли ты остался в строю, будь добр жить по тем правилам, которые накоплены предыдущими поколениями. Никому не дано права изменять традиции - их можно только лелеять и приумножать.

- Это правда, что вся ваша семья теперь разметана по стране? Жена - под одной фамилией в одном городе, дети - в другом, вы - во Владикавказе.

- Отчасти правда. Я вынужден принимать меры безопасности - есть конкретные доказательства, что идет охота чеченских боевиков за моими близкими.

- Но ведь это никакая не жизнь - без дома, без семьи... Если вы Герой, вы и жить должны, как Герой, если, конечно, уверены, что поступали правильно. Так стоила ли игра свеч? Воевать, как вы воевали в Чечне, чтобы потом не иметь возможности нормально, по-человечески жить?

- Да, сомнения в правильности избранного образа жизни есть. Я чувствую вину перед семьей. С 90-го года, когда стал командиром полка в зоне карабахского конфликта, вся моя служба шла в режиме борьбы со злом. Но вместе с тем... Кто-то ведь должен был это делать.

- Чувство вины перед близкими не пересиливает и не заставляет плюнуть на все и уйти?

- Такие моменты были. Один инициировал я, два других - жена. Тогда доходило до грани - все бросить и пожить, сколько отпущено, нормальной человеческой жизнью. Но я не смог перешагнуть этот барьер. Мне 43 года, и уж раз я выбрал ремесло военного, хотелось бы, чтобы после моей жизни остался какой-то определенный след. Это главное, а не то, что у меня есть звание Героя России. Геройство - не самоцель. Я никогда к этому не стремился. Меня четырежды во время первой кампании представляли к званию Героя и не давали. Но и тогда ко мне относились с теплотой и мои воспитанники, и мои сослуживцы. С гордостью могу сказать, что мною взращено семь Героев России.

- И вы последним из них получили Героя?

- Да. Но, собственно, ничего особенно геройского я и не совершил - просто делал то, что обязан.

- Наверное, командующий армией и группировкой - это не та должность, которая подразумевает подвиг Александра Матросова? Генералы ведь в атаку не ходят?

- Почему? Я ходил. Спасал спецназ.

- Но ведь это не ваше дело?

- Если подчиненные гибнут и некому командовать - вылетай сам на место и разбирайся. Так получилось, когда под Серноводском в зоне моей ответственности старший начальник применил спецназ и ребята попали в засаду. Стояла мерзкая погода. Связи у меня с ними не было. Вылетаю на вертолете. Принимаю решение подлететь к месту боя и, барражируя, сверху оценить перспективы. Оказалось, ребята занимают невыгодное положение, дальнейший бой приведет к бессмысленным потерям. Но они этого не понимают.

Принял решение: боевые вертолеты наносят поражение, и под их прикрытием я «сажусь». Там, в засаде, я увидел майора с заклиненной челюстью - от нервного перенапряжения, бойцы были деморализованы. И тогда мне ничего не оставалось делать, как снять свою генеральскую куртку, - а она без погон (я так хожу обычно), - чтобы все увидели: с ними генерал. Со мною прилетели разведчики, они открыли огонь, прикрывая, а я ходил, разбирался, давал команды... Минут через двадцать бой стал утихать. Пришло подкрепление, пятерых погибших и одного раненого эвакуировал - и улетел.

Вторая «моя» атака была на Терском хребте в середине войны. Мы преследовали бандитов. Была вторая половина дня, где-то 16.30. А до высоты еще - метров 800. Тут, вижу, войска встали, идти не могут - а занять высоту надо! Если мы позволим себе делать это в ночь, на порядок возрастет вероятность засады. Но войска устали, сидят - кто хлеб жует, кто банку тушенки открыл. И никакая агитация уже не помогает. И тогда я сказал: «Ладно, ребята, я вас понимаю, но мне стыдно, и я сам пойду брать высоту». Сел на БТР и поехал. Дорога могла быть заминирована. Офицеры, которые со мной ехали, до сих пор с содроганием вспоминают нашу поездку. Да и мне было очень боязно. Но я знал: занять эту высоту сегодня до наступления вечера - это значит минимизировать потери завтрашнего дня. И вот, когда заехал на эту высоту, я опередил своих подчиненных всего на 15 секунд. Они так мчались - надо было видеть!

- Ваши ощущения от жизни, когда вы после всего этого оказываетесь в Москве?

- Я себя чувствую здесь инородным телом. Меня больше всего угнетает недомыслие. Недопонимание того, что ИХ благополучие начинается не с Кольцевой дороги, а там, с южных рубежей, с Кавказа. Меня огорчает, что по многим проблемам войны в Чечне приходится многократно высказывать элементарные прописные истины, и все равно нет понимания...

Мне плохо в Москве.

- А где вы себя чувствуете не инородным телом?

- Среди коллег. Офицеров. Среди своих друзей. Я достаточно привередлив в выборе друзей и товарищей, может быть, поэтому меня никто из них не предавал.

- И сколько у вас друзей?

- Друг у меня один. Он был военным, сейчас уволился. Товарищей - с два десятка наберется. Не больше. Мне достаточно.

- Есть ли у вас сегодня обида на наше государство?

- Никакой. У меня есть осознание, что моему государству сегодня плохо. И поэтому не время заглядывать во вчерашний день, а есть огромное желание внести свой вклад, чтобы о моей Родине не говорили плохо. Я всегда помню, что мне, человеку из простой многодетной семьи, было позволено получить среднее и три высших образования, стать кандидатом социологических наук, генерал-лейтенантом, командармом.

- В кого из родителей ваш суровый характер?

- Многие качества во мне - от матери. Она сибирячка, и я сам там родился, в Барнауле. Мать - многократная чемпионка Алтайского края по лыжным гонкам, легкой атлетике, велосипедному спорту. Стремление к достижениям, которые имела мать, заложили в мой характер главную составляющую: никогда не останавливаться на достигнутом, всегда двигаться вперед, покорять одну высоту и тут же намечать себе другую.

Перенес это и на детей. Когда мой сын еще жил в семье, жена говорила мне: ты его не воспитываешь, ты обращаешься с ним, как фашист.

- Шутила, конечно?

- Нет. Она говорила с достаточной степенью остервенения. И я ответил: «Жизнь рассудит». Считаю, что критерий мужчины - немногословность, когда слово не расходится с делом. Умение перенести удар - любой. Не делать трагедий из поражений, а делать выводы. Всегда двигаться вперед. Если завел семью - должен ее обеспечить. Родил детей - должен воспитать.

- Вы похожи на человека-робота.

- Я не робот, но рамки и ограничения для себя имею.

- И какая у вас высота следующая?

- Сейчас пока временная передышка. Сегодня я - самый молодой командующий армией в Вооруженных Силах России, и мне достаточно сложно находить общий язык с людьми, которым за пятьдесят.

- Они вас мальчишкой считают?

- Не прямо, а подспудно я это чувствую.

- Но вы же, наверное, способны сказать: «Ты - не боевой генерал, а значит, мне не указ»?

- Такое бывало, и не один раз. От этого и страдаю.

- А чем вас можно достать, чтобы вы были столь резки?

- Сплетнями, интригами. В том числе и теми, о которых вы сказали, - что я будто бы сильно выпиваю. Интриганы у нас те, кто не может похвастаться профессиональными и боевыми заслугами, прошагали по паркету, - живут по принципу «чего изволите?» и обладают правом близости к уху старшего начальника. В последнее время таких достаточно много в наших Вооруженных Силах. Не раз уже намекали мне в Москве, что война войной, но скоро она закончится - и будем жить «по нашим правилам».

- Наверное, так и есть. Война действительно закончится, и надо будет приспособиться и жить по мирным законам.

- Знаете, давайте сначала закончим войну. А вот потом посмотрим, по чьим правилам жить станем! Не все так очевидно в сегодняшней России. То самосознание, которое в нас продолжает укрепляться, позволяет говорить о том, что раз правила мешают жизни - их надо менять.

- Вам не кажется странным, что антитеррористическая операция продолжается слишком долго - вот уже почти год?

- А турки с курдами сколько борются? А Северная Ирландия?

- Я правильно поняла, что вы собрались воевать до конца ваших дней на службе?

- Я с удовольствием не воевал бы ни одного дня. Поверьте.

- Не могу.

- Намного большее удовольствие мне доставляет видеть солдат на маневрах и учениях и знать, что все вернутся живыми.

- И тем не менее создается впечатление, что самой армии война оказалась как нельзя кстати. Сколько бы вы сейчас ни повторяли о том, что лично вы бы с удовольствием не воевали...

- С точки зрения ответа многим скептикам на Западе, которые российскую армию похоронили, ответ был дан нами достойный: нет никого в этом мире сильнее, чем русский солдат. Это не абстрактное понятие - русский солдат, а вполне конкретное. И одно из самых светлых впечатлений, которое я имею в жизни, - великое почтение к русскому солдату. Нет более неприхотливого, преданного, самоотверженного, способного приспособиться к любым тяжелейшим условиям, чем русский солдат.

- Однако за высокими словами не спрячешь истину. Внутри страны идет война. Потери огромны. Стоит ли такой ценой доказывать Западу, что мы еще сильны...

- Кто-то должен был это делать. Хорошо рассуждать по-дилетантски, сидя здесь, в Москве... То, что мы имеем, то и имеем. Я говорю так не потому, что фаталист. Но тем не менее первая и главная задача была всегда - сохранить жизни солдат, минимизировать риск.

- Вы боитесь за семью. А сами боитесь мести чеченцев-боевиков?

- Нисколько. Уже отбоялся. Первое время, после той войны, я очень переживал. Но постоянно в состоянии боязни находиться нельзя - сам себя загонишь в угол. И я сказал себе: «Шаманов! Ты нормальный гражданин. С этого дня больше никого не бойся». Это был октябрь-ноябрь 1996 года.

- Но многие офицеры после Чечни ведут себя совсем по-другому. Комплексуют. Скрывают фамилии. Живут инкогнито.

- Я отвечаю только за себя. Я - Шаманов. Я не исключаю, что меня могут физически истребить. Но этого не боюсь. Накладывает отпечаток 21 год службы в воздушно-десантных войсках. Там, начиная с первого парашютного прыжка, постоянно необходимо преодолевать свой страх, бросаясь в бездну, - лишь с маленьким комочком перкаля за спиной в какой-то степени отдаваться судьбе. Каждый парашютный прыжок - шаг через собственный страх.

- Когда вы в последний раз прыгали с парашютом?

- Вместе с сыном. У него был первый прыжок, у меня - 153-й. Летом 96-го года.

- А зачем вы прыгали?

- Раз у сына был первый прыжок, я посчитал долгом отца, чтобы все было сделано по главному армейскому принципу: делай, как я.

- Вы подстраховывали его?

- Нет. Я первым прыгнул, он - потом. Да в воздухе и не подстрахуешь.

- А откуда у вас такая странная фамилия?

- Честно говоря, не знаю. Мой родной отец был детдомовцем. Фамилия - его. Он рано бросил нашу семью. После второй чеченской войны мне написали несколько Шамановых. В двух случаях есть надежда, что они родственники. Я теперь понял, что мне это надо.

- В вашем понимании что такое победа на той войне, на которой вы были?

- Чтобы я смог спокойно приехать к друзьям в Чечню, чтобы ходили автобусы и жизнь была обычная.

P.S.

15 июня в подмосковном Подольске в городском Дворце молодежи силами фонда ВДВ «Боевое братство» проходила акция с несколько странным названием «Антиснайпер». В зале собрались бывшие десантники, вспоминали погибших, пели и плясали артисты. На почетной трибуне, прямо по центру, опустив руки и плечи, долго сидел Шаманов - его пригласили устроители. Сидел неподвижно, устало и чужеродно, на фоне рекламного щитка «Напитки из Черноголовки». Вокруг было людское коловращение, все отчаянно мигало и шумело, призывая к обычной жизни. В зале бывшие десантники вытирали набегающую слезу. А на Шаманова было трудно взглянуть - вся его сбитая, крепкая фигура источала одно: полное и бесповоротное одиночество.

Дата последнего обновления: 28.10.2003